Но дольше всех любовью был томим,

И зрил заслугу вящую всегда в ней.

Всего полгода службы за другим –

А я терзался двадцать долгих зим.

Ужель награды более достоин

Не ветеран любви, а юный воин?

Я не кичусь, я движим не гордыней:

Ведь я доселе был не ко двору;

Но я бы стал опорой и твердыней

Орлице – утверждаю на миру! –

Служа лишь ей, доколе не умру.

Такая жизнь была б наверняка

Орлице и любезна, и легка".

Поверьте, не слыхал я отродясь –

Хотя, возможно, слыхивали предки, –

Чтоб о любви такая речь велась!

А доводы опять звучали с ветки:

Учтивы, искренни, разумны, метки...

С утра начавшись, длилась эта пря

Доколь зажглась на западе заря.

И грозно грянул гневный птичий гомон;

Листва с ветвей посыпалась окрест,

И каждый ствол, казалось, будет сломан.

"– Эй, вы! – орали: – Как не надоест?

Уймитесь же, уважьте наш протест!

Ужель судья промолвит 'нет' иль 'да',

Коль скоро доказательств – ни следа?"

И, наконец, кукушка, гусь и утка

"– Кря-кря! – вскричали: – Га-га-га! Ку-ку!"

Я встрепенулся и подумал: "ну-тка!"

"– Реки!" – сказали птицы гусаку.

"– Ох, и придали веса пустяку,–

Он рек. – Я водоплавных представитель.

Меня судьей назначить не хотите ль?"

Рекла кукушка: "– Погоди-ка, сват!

Тебя – да в судьи? Не бывать сему!

Я – насекомоядных депутат,

И долг судейский на себя возьму.

Я успокою эту кутерьму!"

Но тут голубка молвила: " – Постой!

Я птицей скромной числюсь, и простой,

Ядущей зёрна лишь, да семена;